-Раз-два,
Вот сейчас найду тебя...

Светлая тень скользит по краешку черноты, чётко очерченная граница между светом и полумраком повторяет очертания входа в грот. Песок скрипит под чьими-то шагами; визитёр и не думает скрываться. Он что-то держит в левой руке; скорей всего, это палка или посох, но он не использует это в качестве опоры. И не держит перед собой, как бы делают с оружием; просто несёт.
Обитатель грота прижимается к прохладной стене там, где полумрак превращается в сумрак. На расстоянии ладони от его правого бока - узкая щель, в которую он может скользнуть одним движением. Щель становится не менее узким проходом, ведущим сначала вниз, где очень холодно и воздух сырой, а потом, очень скоро, всё время вверх, и выводит на другую сторону скалы, прямо к спуску в красивую долину. где существо и живёт.
Сюда оно приходит посмотреть на море. Из грота открывается прекрасный вид на водное пространство до горизонта, огромные волны, которые ходят в любое время года и разбиваются с огромной силой и о камни внизу. При самом сильном ветре и во время прилива брызги долетают до грота. Стена под ним и над ним, и в обе стороны - отвесная, почти совсем гладкая, и существо недоумевает, каким же образом здесь появился визитёр. Здесь бывают только птицы и маленькие создания, знающие о проходе в скале.
-Ну иди же сюда!
Голос у визитёра нестрашный, наоборот, и интонация добрая, но существо никогда не поверит тому, от кого видно только тень, - и тень эта светлее полумрака. Инстинктивно оно смотрит не вниз, на песок, где тень скользит, дробясь на небольших камешках, а туда, где должен находиться владелец тени.
Когда остаётся всего несколько шагов, существо бросается в тень и бежит, что есть духу. Несколько мгновений оно ещё слышит растерянный голос визитёра, призывающий существо вернуться.

Душа остановилась, опустила Посох Странствий. Столько лет она разыскивала давно потерявшего её хозяина, и вот - неудача. Светильник его разума, кажется, погас совсем.
А у неё было столько всего, чтобы рассказать ему по возвращении.

---

"-...правители грабят собственный народ (а значит и самих себя), павшие жертвой всех грехов и слабостей высшие церковные чины не боятся геенны огненной, но непременно будут там, школа, и раньше бывшая не только инструментом передачи знания, но и орудием стандартизации, нынче утратила первое назначение почти полностью... что ещё?
-Как и все поколения до нас, мы считаем, что живём в последние дни мира.
И это так.
Каждую минуту от сотни неверных решений мир гибнет безвозвратно. Ладно, не минуту, намного чаще. Как назвать эту мельчайшую единицу времени: квантом? может, по-простому, мгновением?
Каждое мгновение мир гибнет от тысяч неверных решений. И каждое мгновение другая, жизнеспособная, вероятность занимает свято место воплощённой реальности. Это, как мигающая с огромной скоростью новогодняя гирлянда, пусть мы не разглядим мгновений пустоты, но мы будем подозревать, что здесь что-то не так.
Многие подозревают, что здесь что-то не так. Многие сходят с ума.
Всегда что-то не так.
И что ещё сказать тебе, чтобы стало, наконец, понятно: мы висим в пустоте небытия, здесь ничего нет, и нас нет, и всё это - жалкие иллюзии умирающего каждое мгновением сознания.
-Ну значит, хотя бы смерть бессмертна".

===
Опа, я знаю, что это будет.
Любопытно, два слишком старых рассказа, слишком детских (хехе), на которых я поставила крест, теперь, типа, возвращаются в новом качестве. Ну и ладушки.

---

-Камни не говорят со мной, трава не говорит со мной, вода не говорит со мной, земля не говорит со мной, огонь не говорит со мной, ветер не говорит со мной, - бормочет пациент, даже покачиваясь, как это делают безумцы в фильмах. Не хватает только смирительной рубашки; вместо неё верёвки; здешние хозяева о гуманности не слышали.
У них вместо гуманности... гм, рептилиодность? Как они там называют это концепцию.
-Полукровка, - равнодушно говорит комендант. - Полукровки всегда сходят с ума.
Проблемы с терморегуляцией, ослабленный иммунитет, даже аллергия на собственное тело - иногда кажется, что всё это ничто, по сравнению с расколотым миром. По крайней мере, физические проблемы можно корректировать, психические в таких случаях нерешаемы.
-Ты вода или огонь? - спрашивает вдруг пациент, подняв на меня глаза.
-Я покажу тебе, каков я, - мой ответ уклончив. - А ты уже решишь сам.

***

Сухая выжженная пустыня - эта планета, на самом деле кишит жизнью. Просто подавляющее большинство существ обитает на "подземных этажах", рядом с водой, столь ценной здесь. Защищённые от солнца толщей земли, они селятся в пещерах, на берегах рек. Выходя по длинным, извилистым ходам наверх только перед самыми сумерками, ненадолго, чтобы получить "дозу" тепла и скользнуть обратно. Хитрые растения выставляют на поверхность какие-то обрубки вместо стволов и крон, всё уходит в корни.
Они - два разумных вида планеты, почти не отличающиеся друг от друга, родственные - построили совместную цивилизацию точно так же, под землёй. Они выходили по ночам - отслеживать звёзды. Они собирали и накапливаю жгучую энергию своего солнца.
Их глаза, конечно, плохо воспринимают яркий свет, зато отлично приспосабливаются к полумраку. У них невероятно тонкий слух, но, удивительно, почти нет обоняния.
Но как они слышат! они слышат даже мысли, так мне кажется.
Они чутко реагируют на тепловое излучение.
У нас всё по-другому. Наш мир - мир света и ярких красок, островов среди водных просторов. Я не помню ничего тусклого в нашем мире.

***

-Сначала постановление, - напоминает комендант. - Два постановления: о натурализации, и решение о необходимости эвтаназии.
Я отдаю ему документы. Это единственное, что его интересует; редкое умение - соблюдать все законы всех обитаемых миров одновременно, но только такие талантливые люди и держат "шлюзы", нейтральные территории разведанного космоса.
-Не могли бы вы закрыть дверь, - вежливо прошу я.
-Разумеется, - отвечает он.
Я жду, пока закрывается дверь и гаснет свет. В сумерках моя кожа светится; я же говорил - ничего тусклого в нашем мире.
-Огонь не говорит со мной, - произносит пациент. - Небо не принимает меня.
-Значит, примет вода, - мягко отвечаю я, и синий свет заливает камеру...

---

-Ну, смотрите, - говорил Тит на следующий день, разбирая принесённый официанткой сэндвич на части. – Вы же ищите соответствия… в историях.
Он по порядку разложил составные части сэндвича на тарелке: нижний кусок хлеба, ветчина, сыр, салат, огурец, снова сыр, кружочки оливок и лук, хлеб.
-Что это ты делаешь? – спросил с искренним любопытством Перелётов.
-Я разобрал сэндвич, - ответил Тит. – Но, вы тоже видите, что соответствий нет.

---

Это был «симбиоз». Новое слово в «растениеводстве», если так можно выразиться. Да что там, Тит не знал, что он «растение», пока его не просветил случайный человек. Тихая женщина-библиотекарь, хранительница школьных учебников, рассмотрела мрачного и замкнутого подростка повнимательнее: в один из тех вечеров, когда в читальном зале были только парочка отъявленных ботаников и Тит, старающийся наверстать всё то, что пропустил, зарабатывая деньги для родителей. Рассмотрела и с трудом, но узнала в нём «коллегу».

---

Подросток

-Привет, - сказал Леонид. Подросток, только услышав его голос, попятился обратно, под арку, но всего на несколько шагов. Видимо, сочтя это расстояние более-менее безопасным, он придирчиво изучил незнакомца и кивнул, типа, и тебе здравствуй, дядя.
Мальчишке было пятнадцать лет, и он был сущий дикарь, по отзывам учителей, хулиган, задира и, одновременно, угрюмый молчун. Никому никогда не рассказывал, что да как, ни с кем не водил дружбы. Его можно было понять.
Он жил один, потому что те люди, что обычно бывают самыми близкими, предали его.

---

***

Он прочёл карточку, потом сразу стал читать её с начала. Во второй раз он уже делал это медленнее, иногда прикрывая глаза – то ли давая им отдых, то ли о чём-то задумываясь. Его лицо начало меняться, с него сползала незаинтересованность, будто кто-то протирал зеркало от пыли. Вот она, истинная личность этого человека – сильная, такая сильная, что сумела победить в борьбе, в которой все остальные проиграли, она выглянула теперь наружу, заняла своё законное место, смотрела сквозь зрачки на мир. Бомба вспомнил.
-Да… - задумчиво протянул он, закончив чтение. – Я понимаю…

---

Вскоре он, правда, купил матери другое жильё – тоже небольшую, но уютную квартиру на втором этаже старого двухэтажного домика, с садом, кукольным магазином на первом этаже и шумом моря, доносящимся по ночам через открытые окна. Тот самый дом, в котором Лиз могла быть счастлива, согласно записанной где-то для неё судьбе, несложившейся по досадной, неизвестной им, случайности.

---

И только здесь начинается настоящая история Лео Бомбы. Та история, о которой все знают. По правде говоря, хотя и считается, что его зовут «Лео Бомба», настоящим фанатам и знатокам отлично известно, что только имя – настоящее. По крайней мере, Лео сам назвал себя так; а вот «Бомба» - всего лишь прозвище, которое он получил, когда его первая – официально первая – работа увидела свет. Информационная бомба: перед творениями Лео люди беспомощны. Глядя на эти линии, орнаменты и завитушки, слагающиеся, как слова – в былины, в образ потаённого и неосознанного, любой чувствует себя как никогда уязвимым. Линии, орнаменты и завитушки проникаются тайным образом в закрома памяти, в те углы, в которые ты не то, чтобы боишься соваться, нет, просто не ведаешь об их существовании. И оказавшись лицом к лицу с тем, что дивёт в таких уголках, тебе всего только и остаётся – быть беспомощным, безоружным, безымянным. Между людьми нет разницу на этих планах – в тёмных уголках родовой памяти прячётся одни и те же доисторические создания.

---

До побережья поезд шёл трое суток с учётом двух пересадок. По счастью, разрывы между поездами были всего в несколько часов, и переждать их можно было на вокзалах. Лиз боялась выходить в незнакомые, ненужные им города, боялась далеко уходить от железнодорожных путей. Ей всё казалось, что время вдруг совершит прыжок, и они пропустят свой поезд. Леонид был бы не против посмотреть новые города, но ему пришлось довольствоваться тем, что было видно из вокзальных окон.

---

С гор спустился человек, шесть лет назад бежавший туда сломя голову. Спускался же он, напротив, неспешно, а собственно и некуда ему было спешить. Его жена-нежена по-прежнему жила в том же самом доме у того же самого озера, в чём он был уверен, а что до ребёнка, то человек о нём помнил как-то смутно. Люди образованные называют такой эффект «вытеснением»; а в случае человек с гор этот эффект усугублялся ударом, полученным им пару лет назад во время драки с компаньоном, когда они делили десяток угнанных у соседнего племени овец. Удар пришёлся так удачно, что с той поры человек с гор, бывало, впадал в состояние, когда за себя не отвечал, а своих поступков потом не помнил. Таким образом, восстановилась некоторая жизненная справедливость, и отец стал походить на своего сына.

---

«Здесь сходятся ветра и течения, и судьбы, и стрелки часов…»
Я проснулся, поймав последние слова стиха. «Часов», - это важно, да. Я вспомнил, почему, и пошарил рукой по тумбочке, подтянул к себе один из мобильников. 13-57.
13-57?!
Я вскочил, протёр глаза: цифры не изменились. Но второй мобильник, схваченный дрожащей рукой, показал мне «01-37». И я протёр глаза снова. Ну что ж, я не спал, не бредил, а они подсовывали мне время с разницей в 12 часов. Если один из них врал (если?!), то хорошо бы, это был первый.
Я дотянулся и до наручных часов: «06-23». Вот это было лучшее время.
В полной растерянности я потащился на кухню; вот итог: микроволновка – 07-25, настенные часы – 06-45. Я затосковал: слишком много часов, и все они врут. За окном же относительно темно, и я не помню, когда здесь в это время года бывает рассвет. Рука сама потянулась за телефоном, я набрал 060.
-Здравствуйте, - сказала девушка, - меня зовут Мария.
-О… Олег, - опешив, я представился в ответ.
-Олег, позвольте вам объяснить, как будет распределено время следующее двое суток, - бодро продолжила Мария. – От каждого стандартного часа будет отнято по четыре минуты, в сутках будет сорок укороченных часов, и эти два дня будут 3 апреля, воскресеньем, оба.
Два воскресенья.
-До свидания, - сказала Мария, и я спохватился:
-А время-то сейчас сколько?
Но услышал гудки.
Бред. Кошмар. Точно, кошмар, я ещё сплю.
Конечно, я ущипнул себя. Было больно. Я снова набрал 060.
-Здравствуйте, Олег, - сказала Мария. Я сдержал рвущийся тоскливый сон.
-Подскажите точное время, пожалуйста.
-Семь часов ноль минут, - сказала Мария. – Вам пора вставать.
Я выключил телефон. И капсула остановилась. Это будущее. Две тысячи лет. Вот и закончился кошмар. Так всегда, когда летишь вперёд: то ли сон, то ли явь, время безумно. А когда возвращаешься, это похоже на смерть.
«…и сойдясь, устремляются только вперёд».
Мой новый город. Вчера я положил первый камень, а сегодня задуманные мной создания скользят по призрачным улицам. «Мария» просчитывает результат, и я изучаю сводку: всё ли создано по образу и подобию моей мечты, не нужно ли менять заповеди на инициациирующем камне.
-Хорошо, - бормочу я, пролистывая страницы, - это очень хорошо. Две тысячи лет он простоит.
-Назовёте звезду? - спрашивает Мария.
-Конечно.
А потом мы летим назад. И я слышу, как на доски падают комья грязи, как скрипит дерево, и запах влажной гнили, перегноя. Мне страшно, как никогда. Я шепчу себе, что это, должно быть, кошмарный сон, но почему-то он всё не кончается, и я никак не могу проснуться.

---

От звезды к звезде.
Бесшумные ядерные реакции, расцветающие пронзительно белыми цветами на фоне совершенного тёмного полотна.
От системы к системе.
Огненные реки, горячие камни, смены рельефов и магнитных линий; вода, земля, воздух. Белое и чёрное.
От мира к миру.
Неторопливые изменения форм, неспешный подбор подходящих приспособлений, адаптации, миграции, мимикрии. Тонкие оттенки серого.
Столько небес, столько земли, столько чудес – и всё это за один миг, миг перехода от темноты к свету, а второй миг – миг обратного перехода, дорога домой.
Вселенная безгранична, ничто не повторяет в ней, и потому мы никогда не устанем смотреть на неё.
[Тогда ещё были имена, так что, да, у него было имя, и, нет, мы не помни это имя: разучились запоминать ненужное, научились видеть, впитывать и забывать, чтобы снова видеть и впитывать. Мы зовём его «доктор» или «миссионер». [[Последняя дата истории была названа: в тот год мы полетели к звёздам, но так, как никто не мог вообразить себе. И с Вечностью мы стали наравне. И, наверное, сбылось вещее предупреждение того, кто был этой Вечностью вдохновлён: ведь и у надежды тоже был цвет, никто не помнит теперь, какой.]] Тот, кто первым сказал: лучше увидеть звёзды серыми, но в реальном времени, чем не увидеть их никогда. Тот, кто научился мгновенности. Тот, кто понял: когда время будет остановлено силой мысли, скорость света потеряет значение, любая скорость потеряет значение, и мы увидим, увидим, как рождается и умирает во Вселенной всё, что не обладает разумом, владеющим временем. И по нашему слову время остановило ход. Цвета затратны; и когда время больше не мерится никак, оно становится чёрно-белым.]
Алые рассветы, багровые закаты, лазурные берега, безмятежные зелёные волны, сиреневый воздух, оранжевый песок, малахитовая трава, пурпурный мох, рыжие листья, золотистые ящерицы, бирюзовые стрекозы, нежно-голубые небеса, алые цветы, бурые скалы, салатовые гусеницы, коричневые лианы, охряные черенки, лиловые горы, розовые раковины, жёлтая луна, серебристая роса, оливковые змеи, мандариновое солнце, киноварная кровь, пёстрые кошки, полосатые пчёлы, разноцветные попугаи – всё в прошлом.



=======================

Для справки (как оказалось, она здесь нужна, правда, мне не понять, отчего): для человеческого разума время - субъективная категория, с которой он управляется весьма вольно; одно из проявлений этого - "замедление времени" в стрессовых ситуациях, когда, спасая себя, человек меняет восприятие времени, в результате успевая воспринять, понять и обдумать значительное большое количество информации в единицу времени, принять решение и осуществить его. Субъективно это выглядит, в том числе, как обесцвечивание мира и распадание плавной проекции реальности на отдельные кадры. Ибо цвет и сглаживание становятся слишком затратны.

---

Ветер всё злее и злее, сумрак выползает из расселин, всё тише зовущий нас голос.
-Мы же идём в обратную сторону, - шепчет моя спутница. Её губы теряют краски с каждым десятком шагов. Тускнеют золотые волосы, карие глаза впитывают в себя грядущую ночь, кожа сереет. Перемен в себе я не вижу.
Всё это было где-то и с кем-то, ничего нового в свете двух лун. Обе они как раз показываются из-за гор, чтобы скользнуть друг к другу по восходящим дугам, встретиться в волшебной точке и разойтись. До того момента мы будем должны найти убежище.

=========

Ветер всё злее и злее, его ярость прекрасна, мы смотрим друг на друга из своих укрытий, переглядываемся, прежде чем подняться повыше. Лёгкий холодок предвкушения пробегает по коже у каждого, затем мы начинаем движение. Разводим в стороны ткань неба, прокладываем путь. К середине ночи мы встретимся, чтобы обменяться поцелуем и телами, и вернёмся затем домой. Никто не подозревает, что ни один из нас не покидает собственного убежища надолго.
Внизу, по долине Уз бредут двое смертных. Они не видят, что описывают огромный круг. Прежде, чем мы встретимся, они упадут на землю долины. Вокруг на тысячи тысяч шагов нет даже норки, чтобы им спрятаться от ослепительной вспышки обмена, когда мы соприкоснёмся. Наш огонь спуститься вниз, поднимается вверх, сожжёт многое, но до многого и не дотянется. Но им не спастись.

========

-Всё это уже было, - шепчет мой спутник. Его кожа светится ярче восходящих лун, узоры сменяют друг друга, цветные пятна бродят, перетекают, что-то хотят сказать. Нам не найти убежища в мире двух лун. Мы даже идём не в ту сторону.
Но сейчас у нас одно чувство на двоих: лучше погибнуть во вспышке, чем разойтись, расстаться, разомкнуть руки, вернуться в безопасные дома в тот же час, в безопасные комфортные миры. Мы разные, но чувствуем одно и то же. Эта вспышка принесёт нам гибель - или свободу.

========

Долина Уз спит и тихо шепчет во сне на разных языках последние слова тех, кто не разомкнул руки. В мире двух лун, где только и есть, что долина Уз, каждую ночь происходит чудо.

---

-Ну что, открывающие в темноте немые рты рыбы, вы готовы? – его громкий и злой голос разлетелся по всей пещере. На самом дне зашевелились какие-то тёмные пятна, потянулись вверх щупальца, обернулись подобия лиц – действительно, беззвучно открывались их рты.
Ярко-жёлтая фигура на узком карнизе там наверху умудрялась размахивать руками и кривляться, и продолжать кричать на них:
-Я доберусь до вас, я покажу вам, кто здесь кто, я даже научу вас словам, а они сожрут вас с потрохами, переварят и отрыгнут, и тогда вы посмотрите, чего стояло ваше молчание.
Беспокойство тёмных пятен плоти усиливалось, но они не знали особого способа выразить это, лишь шевелились всё сильнее, шуршали, елозя жёсткими брюшными чешуйками о вечный камень дна. Пещера переполнилась этими тихими, невозможно раздражающими звуками – голосом страха протосуществ, обитающих в ней.
Они вовсе не стремились быть кем-то ещё, куда-то эволюционировать, наполнятся смыслами; это буквально означало ведь то самое, что обещал им ярко-жёлтый персонаж: быть переваренными высшей истиной и ради неё, стать её сырьём и пищей, вырастить её кому-то другому на благо. Ярко- жёлтый полагал это отличной жизнью, но они-то знали, что их нынешняя жизнь намного лучше.
Но выбора у них не было; не было никакой защиты против его произвола. Послав им ещё одну порцию злобных угроз, ярко-жёлтый дурак прыгнул с карниза прямо вниз, выставив вперёд кулаки, чтобы первым же ударом разнести чьё-нибудь бесполезное тело.

---

«Милый друг, в этот счастливый день прими мои наилучшие пожелания…»
Был счастливый день и вышел весь; ночь уже на дворе, ложись спать, доходяга.
«…искренне желаем…»
Почему?
Сколько людей задают этот вопрос, я не стану исключением.
Почему? Всё один к одному, шаг за шагом – к этому моменту; было столько всего, а свелось к единому слову, к нескольким звукам.
От начала Вселенной множество событий, конечно же, нужны были лишь для того, чтобы однажды я задался вопросом: почему? Не имеет значение, к кому формально я обращу его, к какой силе, какой пустое, ясно же, что спрашиваю я у себя самого: почему?
Ночь на дворе, ложись спать, доходяга, не выспишься же.
А завтра рано вставать. Ещё один счастливый день; всё тот же счастливый день. Ничто, нигде… почему?
Да спи уже!
Сейчас.

Это не ночь за окном. Здесь нет окон.
Это сомкнулись стены.

---

-Ты знаешь, откуда берутся сны? - спросил Абрикосов у связанного человека. Тот что-то промычал в ответ, дёрнувшись, что, конечно же, причинило ему дополнительные неудобства, верёвки ведь и так врезались в тело, а от дёрганья становилось только хуже. Абрикосов не понимал, почему они все дёргаются, ведь все до единого. Ещё не было того, кто проявил бы благоразумие.
-Я, в принципе, всегда догадывался, что наука бессильна в этом вопросе, - ответил Абрикосов на свой вопрос. - Они много чего придумывали, и определённые вещи были весьма правдоподобны, но мне всё равно не доставало завершённости в этих теориях. Я из тех, знаешь, кому очень нужна теория всего. Иначе мы не можем спать спокойно.
Я, в конце концов, получил ответ на этот вопрос. Ближе всего к природе сна подошли не учёные, а люди с блудливым воображением. Ну, блудливым - потому что их воображение блуждало всегда в каких-то антинаучных далях. И, знаешь, именно в тех далях пряталась правда. Всякие символические вещи - ворота сна, песочный человек, страна кошмаров, всё это почти правда. Но есть, есть теория всего для сна, подводящая к единому знаменателю то, что считается "выдумками".
Абрикосов открыл печную заслонку. Ему жарко дыхнула в лицо душа огня. Ведьма появится, как только он уйдёт.
-Но за любую правду нужно что-то отдать. Мне вот... - он развёл руками, как будто показывая, что с ним сделалось; правда, привязанный к стулу человек не мог не заметить с самого начала, что обе ноги Абрикосова от колена до стопы лишены и кожи, и мяса, и представляют собой гладкую, блестящую кость.
-Но! - Абрикосов поднял указательный палец, чешуя, заменяющая ноготь, блеснула от света огня. - Мало у кого такая интересная работа. Я же проводник кошмаров, как ты понял. Проводник кошмаров...
Он сверился с внутренними часами: ведьма уже рядом; огляделся, ничего ли не забыл, и подмигнул связанному:
-Ну, наслаждайся. А мне пора. Много, много работы в последнее время.
Проводник кошмаров растаял в воздухе; и начался очень, очень дурной сон.

---

Медленное движение тонких тел, скорее угадываемое, чем различимое в плотном, густом бульоне подслащенной морской воды, водорослей цветов от красного до глубокого синего и ещё не разошедшейся подкормки, - только это движение его сейчас занимало. Созерцание изгибающихся, извивающихся, путающихся друг с другом, сворачивающихся в кольца и спирали зародышей было его личной медитацией. Для стороннего наблюдателя все они были неотличимо похожи, но он столько времени проводил за этой медитацией, что само собою пришло к нему умение узнавать некоторых из них, уже сейчас приобретших особые приметы – знаки самых заметных черт характера в будущем.
Буйные пятна, шипастые наросты, длинные языки, гребни, коготки, короткие хвосты, разноцветные глаза или пятнистые животы – это были разные приметы; знающему человеку они могли рассказать кое-что о уже начавшем формирование личном образе. Этот образ проклёвывался, рос и вызревал внутри таких тонких и гибких тел, чтобы однажды разорвать их, практически минуя стадию куколки, превратиться в имаго.
Из имаго позже можно слепить что угодно; они все принадлежат к одному из нескольких десятков классов. Всего несколько десятков, верно, но ведь бывают и исключения, как раз обзавёдшиеся к этому времени особыми приметами. Таких любят больше всего, с такими не работают, их лелеют и оберегают.
Лениво почесав ухо, он потянулся: немного затекла спина; теперь он был просто сторожем, следил, чтобы зародыши не поел друг друга в раже поглощения подкормки, - простая необременительная работа для того, кто уже давно не берёт на себя ответственность работы с имаго. Есть ещё сторожи куколок, но туда попадают уже совсем старые сотрудники – там даже следить не за чем.
Он ещё иногда думает о том, что выбрать себе, сможет ли он отстоять свой выбор, вырастить плавник, гребень или коготки, не прошли ли впустую годы работы. Но чем старше становится, тем сильнее ему кажется, что впереди ещё столько времени для подготовки; в молодости, напротив, казалось, что времени нет вообще.
Прежде, чем он сам окажется среди разноцветных водорослей, в сладкой морской воде – снова, - ему, как минимум, предстоит ещё «охранять» куколок. Он ещё успеет принять решение, подготовиться, составить план действий. Некуда спешить. Он думает.
Медленное движение тонких тел в густом бульоне – лучший вид медитации для бабочек-однодневок.

---

Дети пели какую-то забавную нескладушку, когда небо в очередной раз упало на головы их родителей.
Дети остались одни, но не отчаялись, а побежали в старые катакомбы, чтобы поиграть в «Ведьму из Блэр» и «Дневники мертвецов». Играть в «Кливерфилд» они не любили, потому что им не нравился Младенчик, а кроме того их смущали Пауки, от которых взрывались люди. Они не были уверены, что смогут достоверно иммитировать это в игре.
Дети росли не по дням, а по часам, путь же к катакомбам был долгий, и все они прибавили около двух лет, пока прибежали на место, вступив, таким образом, в пубертатный период. Теперь им нравились другие игры - «Факультет» и «Мир Л». Между собой они, на всякий случай, уточнили, что «Факультет» - это не тот фильм про Фродо, спасающего мир с помощью порошка, а тот, который «Фа-куль-тет», древний сериал про фа-куль-тет.
Катакомбы были опасным местом, в котором погиб бы и Принц Госплана, про которого детям всё равно ничего не было известно, потому что на головы их родителям упало небо, и потому родители забыли выдать детям библиотечный комплект: каталожные карточки плюс абонемент к окулисту.
Итак, катакомбы были опасным местом, так что до того времени, когда пришёл черёд игр в «Жизнь» и «Жизнь на Марсе» дожили не многие, да и те не знали точно, что такое «Марс» и всерьёз склонялись к буквальному пониманию обстановки игры: Марс – это Англия семидесятых.
По правде говоря, в «Жизнь на Марсе» уже-почти-не-дети играли так себе, чем совсем перестали нравиться катакомбам, и последние вытолкнули их назад к светлому дню и светлой ночи.
Светлая ночь склонилась над ними ласково, понимая, что они ни в чём не виноваты, жалея их и утешая, пока светлый день готовил в стороне шприцы со «сладким запахом». Дети исчезли, но небо так и не вернулось на место, и родители ничего не заметили. Они жили своими собственными иллюзиями, где всё было «как у всех и не хуже».

---

Светлый день сменился светлой ночью, пьяно покачиваясь, рассвет обнял утро и зашептал ей на ушко удивительно непристойные вещи, так что она просто застыла, шокированная, и не сразу дала охальнику отпор.
В кромешной тьме – единственном кусочке такой тьмы на всей планете – зашевелилась жизнь. Здесь она была забитым жалким кусочком плоти, неизвестно зачем пробудившимся среди вулканов, цунами, ущербных лун, высохшей земли, ядовитой воды, ураганов и пустынь. Кусочком, едва шевелящимся, дышащим тяжело и часто, не в силах надышаться тяжёлым воздухом планеты; бесформенным кусочком, с кое-как отращенными конечностями, с затянутыми плёнкой глазами, вечно испуганным сердцем. Этот кусочек прятался во тьме, лишь бы только уберечься от внимания вездесущего, предающего его света. Страшно пытаться представить, какой была жизнь этой частицы жизни, жизни, которая всегда должна звучать гордо.

Вот идёт человек – у него может быть любое имя, оно не важно сейчас, и практически любое занятие, это тоже не важно; во внутреннем мире этого человека светлый день сменяется светлой ночью, извержения вулканов страшными цунами, ураганы селями, ядовитые осадки великой сушью; тому, что должно звучать гордо, в его внутреннем мире отведено мало, по сути, на откуп ему даден крошечный кусочек плоти, такой жалкий, что невозможно даже пытаться представить себе его существование; в этом кусочке плоти заключена душа, и она всегда – в кромешной тьме.