Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
20:49 

2.11

fem!black!tiger
Иван. Первые дни в Академии. Несмотря на знание языка, ему тяжело адаптироваться, его задирают однокурсники, но в письмах домой он пишет только хорошее. Знакомство с Эдвардом. «Держись меня и в следующем письме тебе не придется врать!»

@темы: Иван Карелин, Тур 2, выполнено

URL
Комментарии
2011-11-27 в 00:54 

2959 слов

Впервые мысль о том, что и в Академии он может прийтись не ко двору, впервые приходит в голову Ивану, когда старшеклассник-телекинетик из другого угла столовой опрокидывает на макушку Ивану тарелку с супом. Суп еще достаточно горячий, чтобы обжечь, и противно стекает по спине, но Иван не замечает: он задыхается от шока и неожиданности, застыв на месте и выпучив глаза. Должно быть, выглядит он очень потешно - по всей комнате раздаются смешки, приглушенные и неприкрытые, и громче всего - из угла, в котором сидит телекинетик с друзьями.
Ивана толкают в спину, и он, вздрогнув, оборачивается. Точно, я же очередь задерживаю, вспоминает он и лихорадочно наваливает на тарелку первое, что попадается под руку, скороговоркой бормоча извинения и пряча взгляд. Багровый румянец клеймом горит на щеках; с волос то и дело падают кусочки картошки.
До вечера ему лазером выжигают на темени проплешину, телепатически нашептывают цитаты из де Сада во время ответа на биологии и при всех сдергивают штаны в коридоре - наверняка дело рук того же телекинетика. Забравшись с отбоем под одеяло, Иван кусает губы и решительно приказывает себе не плакать. В конце концов, мужчина он или нет? Да разве мужчины обращают внимание на такие мелочи?
...А заканчивается все, конечно, всхлипываниями в подушку. Как всегда.
Вот и все мужество.
Но все же Иван чувствует себя отчасти вправе поплакать. Едя в чужую страну, в единственную в мире Академию Героев, он надеялся, что хоть здесь его примут за своего. Россия, как обычно, в вопросах толерантности плелась за Америкой далеко в хвосте, даже несмотря на закупленные ОРТ в прошлом году пять сезонов "Герой-ТВ", и если к Аркаше в классе лезть побаивались - еще бы, с его-то способностью мгновенно раскаляться до десяти тысяч градусов, - то что мог сделать Иван, когда его валили на пол и начинали пинать ногами? Превратиться в мать или сестру одного из нападавших?
Поначалу-то срабатывало, но потом они привыкли и больше уже не останавливались.
Потому Ивану и пришлось научиться быть как можно более незаметным. Иногда - когда учитель словно не видел поднятой руки, вызывая сидящего прямо позади Влада, который на уроках всегда играл в "Angry Birds" под партой, а на русской литературе - и вовсе демонстративно, или когда первая красавица класса Оля Синицкая, вполуха выслушав его сбивчивое предложение проводить ее до дому, подцепляла подружку за локоток и проходила прямо у него перед носом, задевая краем пальто, источая дурманящий запах дорогих духов и щебеча о скидках в каком-то бутике, - иногда Иван вспоминал анекдот о больном, которого никто не слышит, и еще больше занавешивался волосами, забиваясь в угол и утыкаясь в очередную книгу о самураях. Но в другие дни, когда Ярик и Влад со своей бандой проносились мимо, не заметив притаившегося за углом Ивана, когда математичка, просверлив взглядом стул со съежившимся Иваном, переводила взгляд и вызывала отличницу Быстрицкую через проход от него, когда гопники набрасывались на Аркашу, а не на Ивана, а потом из подворотни долго доносился нечленораздельный вой и запах паленого, - тогда Иван почти радовался своей болезни.
А потом Аркаша сворачивал направо, равнодушно кивнув и хлопнув его по плечу еще горячей рукой - пару раз его ладонь прожгла в куртке Ивана обугленную дыру, - и Иван плелся домой, еще больше сгорбившись и насупившись, и дома молчаливая, грустно глядящая на него мама ставила перед ним тарелку с борщом, а вечером суровый отец, едва переодевшись в штатское, тут же протягивал руку за дневником.
Аркашу в классе боялись и неохотно уважали, девчонки к нему липли, и водиться с парией Иваном ему не было совершенно никакого резона. Но его кроссовки никогда не проходились по ребрам Ивана, и за это Иван был ему благодарен - как и за то, что Аркаша иногда перебрасывался с ним словом-другим, когда они возвращались домой. Не живи Аркаша в соседнем доме, у Ивана не было бы и того.
Но здесь, здесь Иван был среди своих, таких же, как он, у которых не было причин бояться его и презирать (о да, его боялись - Иван видел страх в глазах у тех, кому доводилось, замахнувшись на Ивана, погрузить кулак в живот своей матери, слышал ненависть в голосах тех, кто разбивал губы, голосом их друзей просившие остановиться). Иван надеялся... и мама, мама тоже надеялась. Чтобы отправить его в Америку, родители продали доставшуюся от дедушки квартиру в центре города.
Они не должны узнать, решает Иван. По наволочке медленно расплывается кровь из прокушенной губы.
И все же - почему, растерянно думает Иван. Зачем они это делают? Они ведь тоже НЕКСТы?
И в ушах немедленно раздается голос, похожий то ли на мамин, то ли на училки Марь Афанасьевны: "Они подростки, Ванюша. Стая, ползающая на брюхе перед сильными и перегрызающая горло слабым".
А может, это оттого, что Иван еще в России начитался всяких "Помоги себе сам". Наверное, нет ничего удивительного в том, что мальчишки Академии тут же почуяли слабого... Вот только это означает, что к незатейливым пинкам под ребра прибавятся все ухищрения, на которые способны молодые звереныши, одаренные сверхъестественными талантами вроде гипноза или телепортации.
Иван стискивает зубы и приказывает себе спать. Завтра ему предстоит быть еще почтительнее, еще незаметнее.

Одноклассник с веселыми наглыми глазами и забранными в хвост рыжими волосами не отвечает на пробормотанное "доброе утро" Ивана и ни разу не вмешивается, когда Ивана в очередной раз подвешивают на флагштоке за трусы (опять все тот же телекинетик, Эйдан), но Иван то и дело чувствует на себе его взгляд: оценивающий, выжидающий, немного насмешливый. У Ивана ни разу не достает смелости посмотреть на него в ответ.
Когда заканчивается его первая учебная неделя, Иван садится за компьютер, чтобы написать маме с папой свое первое письмо.
"Дорогие папа и мама! - начинает он. - У меня все хорошо..."
Только лапы ломит и хвост отваливается, вспоминает он и прыскает - и тут же тревожно оглядывается. Но в спальне никого нет, все ушли в город гулять, день сегодня на редкость погожий, теплый, солнечный и безветренный, и Иван тоже прошелся бы по школьному парку, не поджидай его там наверняка Эйдан. Эйдан был везде: в коридорах, в туалетах, на спортплощадке, в раздевалке, в душевой (Иван содрогнулся и твердо приказал себе не вспоминать); даже под кроватью, казалось, прятался Эйдан, Эйдан снился Ивану в кошмарах, и Иван перестал как следует высыпаться.
Аккуратно застеленные кровати пусты, словно на них никто никогда не спал, порножурналы тщательно рассованы по тайникам, носки выужены из углов и из-под тумбочек и отнесены в стирку - Иван один в этой комнате, словно никогда не принадлежавшей никому другому, до прихода дежурного по крылу полчаса, и вроде бы не с чего чувствовать себя царем целого мира, но именно такое у Ивана сейчас почему-то настроение. Он осторожно, на пробу подпрыгивает на кровати; та пружинит. Иван пробует еще раз, затем еще, и еще, а потом он смеется, и белые казенные стены прыгают у него перед глазами, и голова немного кружится, и Иван падает на кровать, раскинув руки, думая о том, что надо бы заправить постель, чтобы не спалиться перед проверяющим, - словно оправдываясь перед собой, но ему так хорошо, что в кои-то веки думать о плохом совершенно не хочется, и оттого он сперва даже отвечает смешком на донесшийся со стороны двери смешок.
А затем он подхватывается, подскакивает, подбирается всем телом, поспешно втягивая голову и лапы обратно в панцирь, как Аркашина черепашка Юнона, и полусердито, полуиспуганно зыркает исподлобья на...
...рыжего одноклассника, спящего на койке у дальней стены, лучшего ученика класса, сильнейшего НЕКСТа в параллели, парня-встречающегося-с-тремя-девушками-одновременно, мистера "Ааапипецпацаныдайтесписатьгеографию", который всегда пририсовывает к букве "f" смешной хвостик, и оттого его несколько раз палили, когда он писал "fuck" над писсуарами, но сейчас он уже просек фишку и начал писать прописными буквами...
...а тот весело, все еще немножко нагло, но открыто, так открыто и доброжелательно глядит на него в ответ.
- А ты чудак, - сообщает он, как нечто само собой разумеющееся. - Почему ты никогда не улыбаешься на людях?
- А зачем? - искренне опешивает Иван, и рыжему как будто на некоторое время - ненадолго - отшибает речь.
- Да уж, тяжелый случай, - констатирует он наконец, оглядывая его, будто собаку на выставке (дома у Ивана был фокстерьер Джек, неизменно бравший медали на всех выставках. Джек остался дома - держать животных в Академии запрещено, и отчего-то сейчас от этой мысли Ивану становится так тоскливо, что начинают дрожать губы). - Эй, не раскисать, ты же мужик. Я Эдвард Кедди, - и уверенно протянутая ладонь.
- Ага, я знаю, - Иван и в самом деле знает, как кого зовут, запомнил еще в первый вечер, но до сих пор как-то не пригодилось, - Иван?.. - выходит отчего-то вопросительно-жалобно, и Иван откашливается, выпячивает грудь и басом произносит: - Иван. Иван Карелин.
Почему-то ему страшно хочется понравиться Эдварду. Чем-то он немножко похож на Аркашу, но ладонь у него крепче и тверже.
- Бонд. Джеймс Бонд, - похоже передразнивает Эдвард, и оба смеются.

URL
2011-11-27 в 00:54 

Постель они перестилают вместе, с шутками и подначиваниями (Иван все никак не может перестать робеть, и наконец Эдвард толкает его в плечо и настрого наказывает прекратить), сталкиваясь ладонями и лбами. В тот же вечер Эдвард демонстративно перебирается на соседнюю кровать - она уже занята, конечно, но кто из ребят откажет своему парню Эдварду в такой пустячной просьбе? - и на ужин они идут вместе. Поглощенный рассказом о бусидо Иван даже не замечает Эйдана, выныривающего из соседнего коридора, приходя в себя, только когда оказывается подвешенным на люстре за шиворот, - но тут Эйдан с воплем дергается, напрасно пытаясь высвободить ноги, проваливающиеся в каменный пол, как в зыбкое болото, и откуда-то снизу раздается холодный яростный голос: "Отпусти его", - и визжащий, белый как простыня Эйдан с перепугу отпускает Ивана... вместе с люстрой, и следующее, что ощущает Иван, - боль в копчике, туман в голове и руки Эдварда у него на плечах, встревоженный голос Эдварда у него над ухом (правым, отстраненно замечает Иван, пытаясь подняться и терпя позорное поражение), а затем его поднимают на руки и несут - не в столовую и не в спальню, и Иван мимолетно дергается, прежде чем понимает: больничное крыло, это дорога к больничному крылу, - и успокаивается, и обмякает у Эдварда на руках... у Эдварда?..
Он просыпается от ора птиц за окном. Эдвард спит на соседней койке, рыжие волосы разметались по белой казенной подушке, рот приоткрыт, золотистые ресницы подрагивают. Эдвард в тысячу раз красивее Оли Синицкой, решает вдруг Иван, но он ему об этом не скажет, а то Эдвард может подумать странное, а на самом деле в этом нет ничего такого, Иван просто любуется, как японцы сакурой. Да. Японцы же ничего такого к сакуре не?..
...А потом Эдвард вздыхает, морщит нос и открывает глаза, и уголок рта у него блестит от слюны.
- Доброе утро, - говорит он и улыбается, жмуря синие глаза и показывая белоснежные зубы.
Конечно же, нет тут ничего особенного, наверняка все мальчишки иногда думают так о своих лучших (и единственных) друзьях, объясняет себе Иван и, занятый такими мыслями, едва не забывает пожелать Эдварду доброго утра в ответ.

- Ты, кстати, письмо вчерашнее дописал? - вспоминает невзначай Эдвард, когда они, набродившись по парку, усаживаются под старым дубом - Иван опирается затылком на шершавый ствол, Эдвард растягивается на жухнущей траве, по-дружески кладя голову Ивану на колени; и Иван, поперхнувшись, вскакивает, заставив Эдварда чертыхнуться.
- Письмо! Я же должен был отправить его вчера до восьми! Блин, забыл совсем... - шепчет Иван потерянно и уже порывается было кинуться в спальню, но его с силой хватают за штанину.
- Да забей - часом раньше, часом позже, какая разница? - Эдвард все еще выглядит немного недовольным, но, кажется, не сердится. - Давай посидим еще чуток, а потом вместе досочиним твоим предкам эту писулю. Они у тебя, похоже, строгие... - роняет он мимоходом, и Иван слабо улыбается:
- Папа только. Бывает, ругается иногда, ну и чтобы все "по уставу" было, тоже любит. Но вообще он у меня классный.
- М-м. А мой пару раз в год показывается только, и то они с мамкой по полсуток лаются из-за алиментов. Но он тоже ничего, хоть и мудак. На байке обалденно рассекает... Когда-нибудь у меня непременно будет свой байк. Вот стану героем, заработаю и куплю самый крутой!
- Тебе хорошо, ты-то точняк станешь героем, а мне вот вряд ли что светит, - говорит Иван почти равнодушно. Он давно понял, что толку из него не будет, давно смирился с этим - а толку расстраиваться? Способность твоя от этого более полезной не станет...
- Э, погоди. Ты чего можешь-то, я забыл?
И синие глаза Эдварда с танцующей в них тенью дубовой кроны округляются, и отражающийся в зрачках второй Эдвард не может не рассмеяться довольно сверху.
- Так это ж круто! - и глаза Эдварда уже сияют восторгом, и Иван - вновь светловолосый, растрепанный и насупленный - опускает ресницы, хмурит брови и только что уши не затыкает. - Это, конечно, не то, что проходить сквозь стены, но тоже клево! Слышь, а ты Кусанаги из третьего можешь... ну, изобразить?
Иван вздрагивает и невольно отстраняется было от него, но затем послушно меняется, и восхищенное лицо Эдварда наполовину закрывает от его взгляда грудь четвертого размера.

Они возвращаются в спальню, и у дверей их немедленно перехватывает Барни Браун, главный заводила в классе после Эдварда:
- Ребята, сегодня в девять идем в "Стелс". Вы только не проболтайтесь, Массини нас живьем съест! - голос у него местами срывается на ультразвук, как и всегда, когда Барни бывает взволнован. Хорошо хоть он сейчас не зол: от инфразвука было бы хуже. Эдвард все равно морщится.
- Не учи батьку детей делать, - ухмыляется он, и Иван тихо спрашивает:
- Разве ходить в ночные клубы не запрещено? Эдвард, может, не стоит?..
Тот со смехом хлопает Ивана по спине:
- Ну ты зануда. Всегда делать только то, что разрешается правилами, - эдак ведь со скуки сдохнешь.
- Но...
- Никаких но, чтобы в девять был как штык.
- Но я собирался доучить геометрию...
- Сейчас доучивай, а еще лучше - забей, на перемене скатаешь.
- Н-нет, я так не могу, - и поглощенный мыслями об учебе Иван уже тянется за тетрадями, позабыв обо всем остальном.

Молоточки электронного фортепьяно бьют прямо по мозжечку, заставляя струны нервов дрожать. Вскрой Ивана сейчас кто-то и загляни под кожу, он бы увидел, как его сосуды вибрируют, размываясь по амплитуде, словно туго натянутая нить, если дернуть за нее ногтем. Молекулы ДНК безмолвно поют, и химические связи заходятся в ритме ударных, и пустота с редкими, как разумная жизнь во вселенной, островками атомов, из которой состоит его тело, полнится захлестывающей через край музыкой.
Иван расползается и трещит по швам: музыка рвется наружу, ритму тесно под кожей, ритм, непрестанно ускоряющийся, порабощающий и несущий, тараном бьет в черепную коробку - ему недостаточно экстатического хлопанья по колену (наутро точно будет синяк. Утро?..), он хочет сгустком светящейся серой ярости ударить в звезду и разнести ее в клочья рваного горького пламени. Крещендо нарастает, и единая масса людей под героиновыми уколами лучей двигается в едином изломанном ритме, и смерть яркая, как оргазм, настигает Ивана, зарождаясь в мозгу и бело расползаясь по жилам, и он взрывается под настигающими его изнутри ударами ритма идеально безмысленной вспышкой.
Трек кончается, и Эдвард плюхается напротив, запыхавшийся и довольный. Губы его перемазаны чем-то красным.
- Ну чего ты как неродной? Иди потанцуй, может, подцепишь кого, - он залпом опрокидывает какой-то ядовито-голубой коктейль жуткого вида.
- Ничего, мне и так хорошо, - Ивану и правда хорошо: он растворяется в музыке, в толпе безымянных безликих людей, в переплетении тел, изгибающихся в конвульсиях то ли страсти, то ли смерти; еще никогда он не был настолько - одним из.
Его по-прежнему никто не замечает, но это ничего: не станешь же ни с того ни с сего пялиться на собственную ногу.
Начинается новый трек, и многоголовое животное с единой волей - вернее, ее отсутствием, - сотрясающее стены своим дыханием, сотрясающее пол своим сердцебиением, в слитном порыве движется под лучами прожекторов.
В три часа они выбираются из клуба, цепляясь друг за друга, и, кажется, поворачивают куда-то не туда. Как они оказываются в темной, засыпанной мусором подворотне, Иван не помнит. Иван парит высоко, высоко во взблескивающем огнями реклам небе, на одном крыле - крыле руки Эдварда на его плече, и ему нет дела до луж, в которые он то и дело ступает.
Его прижимают к стене, над ним нависают, заключая в уютный тесный кокон; Иван хочет стоять так вечно. Ухо обжигает чужое влажное дыхание. Иван опускает веки.
Губы на его губах - неожиданные, как удар молнии, с ядовито-голубым мятным запахом. Иван застывает, затем подается навстречу. Эдвард проводит языком по его нижней губе - легко, ловко, слизывая трепещущую на краю дыхания душу Ивана и довольно, сыто улыбаясь.
- Зачем?.. - спрашивает Иван. Знать бы раньше, что без души так хорошо: горячая расслабленная невесомость, в которой Иван плывет, как космонавт в открытой безбрежной вселенной, отчаянно цепляющийся за свой корабль. Иван сжимает пальцы на воротнике Эдварда.
- Просто так, - ухмыляется Эдвард, и Иван видит: он тоже пьян ритмом музыки.

- Слышь, Иван, мы ж так письмо и не написали, - окликает его утром держащийся за голову Эдвард.
- Какое письмо? - голова самого Ивана раскалывается, и всякая мысль давит на нее изнутри, как асфальтоукладочный каток, - даже мысль о том, чтобы сползти с кровати и залить воды в сухое, как Долина Смерти, горло, не говоря уж о всяких там письмах. А через полчаса начинается первый урок... Иван вяло чертыхается - про себя: на то, чтобы ругнуться вслух, его не хватает.
- Ну предкам твоим. Ч-черт, не сблевануть бы...
Первый урок они все же прогуливают. Ладно, английский, не страшно.
В обед Эдвард быстро заглатывает обед, поторапливая Ивана, утаскивает его в спальню и плюхается к нему на кровать.
- Ну, читай, что ты там написал! - нетерпеливо требует он, и Ивану даже в голову не приходит не подчиниться.
"Дорогие папа и мама. У меня все хорошо, просто замечательно. Завел кучу друзей..."
- Врунишка ты, - смеется Эдвард. - Что ж ты даже не пытался за себя постоять?
Иван насупливается и мычит в ответ что-то нечленораздельное.
- Ладно, просто держись меня, и в следующем письме тебе не придется врать, - Эдвард хлопает его по спине.
- Что, выпрут из Академии за прогулы? - ворчит Иван себе под нос, и Эдвард в отместку взъерошивает ему волосы.
- Ты пиши давай! "Завел нового друга - нереально крутой парень..."

URL
2011-11-27 в 14:40 

Decem
А потом в бличе появятся русские шинигами с занпакто:"Завязывайся, Ушаночка!","Ухни, Дубинушка!" и "Гори, Лампочка-Ильича!" (c) Aelen
Вах...*__*
Автор вы - прекрасны :beg: Исполнение превзошло все ожидания! бедный Ванечка :pity:
Описание сурового российского быта, отношения в Академии, все эти детали...потрясно!
Спасибо большое за такое шикарное исполнение! :white: :white: :white:
заказчик

2011-11-28 в 00:11 

Ой, спасибо :squeeze:
бедный Ванечка
Ничаво, теперь ему будет хорошо-о-о :-D Некоторое время. А потом опять станет пло-о-охо :weep3: Афтар так рад, что заказчик не против впихнутого в исполнение сенен-ая!
Описание сурового российского быта
...навеянное, по правде говоря, недавним питерским законопроектом :lol:
а.

URL
2011-11-28 в 03:21 

Decem
А потом в бличе появятся русские шинигами с занпакто:"Завязывайся, Ушаночка!","Ухни, Дубинушка!" и "Гори, Лампочка-Ильича!" (c) Aelen
Вам спасибо! :dance2:
потом опять станет пло-о-охо
:weep2: *прижимает Ванечку к груди* да тут все его мучения были так прописаны, что только рада, что его обняли и приголубили :squeeze:
...навеянное, по правде говоря, недавним питерским законопроектом
Хоть какая-то от него польза :lol:

   

Tiger&Bunny non-kink fest

главная